Неточные совпадения
При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина —
молчат; стучу —
молчат… что это? Наконец из сеней выполз
мальчик лет четырнадцати.
В ожидании, пока ему переменят рубашку, которую предстояло ночью же вымыть,
мальчик сидел на стуле
молча, с серьезною миной, прямо и недвижимо, с протянутыми вперед ножками, плотно вместе сжатыми, пяточками к публике, а носками врозь.
Маша тем временем сидела под лавкой и
молчала; только маленький
мальчик кричал, потому что больно разбил себе нос.
— Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность какую-нибудь хочешь сказать.
Молчи, дурак. Пустишь меня, Алеша, на колени к себе посидеть, вот так! — И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя,
мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь — я соскочу.
Он уже успел вполне войти в тон, хотя, впрочем, был и в некотором беспокойстве: он чувствовал, что находится в большом возбуждении и что о гусе, например, рассказал слишком уж от всего сердца, а между тем Алеша
молчал все время рассказа и был серьезен, и вот самолюбивому
мальчику мало-помалу начало уже скрести по сердцу: «Не оттого ли де он
молчит, что меня презирает, думая, что я его похвалы ищу?
Раздался смех. Виноватый
мальчик из розового стал пунцовым. Он
молчал, он готов был заплакать. Коля выдержал его так еще с минутку.
Воротясь домой, Григорий засветил фонарь, взял садовый ключ и, не обращая внимания на истерический ужас своей супруги, все еще уверявшей, что она слышит детский плач и что это плачет, наверно, ее
мальчик и зовет ее,
молча пошел в сад.
—
Молчи,
мальчик! Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши.
Молчи, хорошенький
мальчик, конфетку кушай.
Починю-ка я его, где он у тебя там спрятан?»
Молчит мой
мальчик, глядит в сторону, стоит ко мне боком.
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина с
мальчиком. Стали молиться. Потом вынули
мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и закричал: «Дай
мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «
Молчи, а то побью».
Мальчики, все сразу,
молча вылезли из пошевней и пошли домой, снова напомнив мне покорных гусей.
Иду с нею.
Мальчик бредит, мечется, дышит часто, но пульс хороший, и никакого вмешательства не требуется. Раздраженная сестра милосердия сидит на стуле у окна. Я
молча выхожу в прихожую.
Миновала зима, и на самое светло Христово воскресенье, в самый великий день, спрашивает Максим Иванович опять: «А что тот самый
мальчик?» А всю зиму
молчал, не спрашивал.
«Ишь ведь! снести его к матери; чего он тут на фабрике шлялся?» Два дня потом
молчал и опять спросил: «А что
мальчик?» А с
мальчиком вышло худо: заболел, у матери в угле лежит, та и место по тому случаю у чиновников бросила, и вышло у него воспаление в легких.
Мать дорогой принялась мне растолковывать, почему не хорошо так безумно предаваться какой-нибудь забаве, как это вредно для здоровья, даже опасно; она говорила, что, забывая все другие занятия для какой-нибудь охоты, и умненький
мальчик может поглупеть, и что вот теперь, вместо того чтоб весело смотреть в окошко, или читать книжку, или разговаривать с отцом и матерью, я сижу
молча, как будто опущенный в воду.
Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце море, впереди — старый матрос в верблюжьем пальто и молодой белоголовый
мальчик, которые
молча усердно работают веслами.
Никогда в жизни
мальчик не испытывал такого мучительного ощущения полной беспомощности, заброшенности и одиночества, как теперь. Огромный дом казался ему наполненным беспощадными притаившимися врагами, которые тайно, с злобной усмешкой следили из темных окон за каждым движением маленького, слабого
мальчика.
Молча и нетерпеливо ждали враги какого-то сигнала, ждали чьего-то гневного, оглушительно грозного приказания.
Долгое время старик и
мальчик шли
молча, но вдруг, точно по уговору, взглянули друг на друга и рассмеялись: сначала захохотал Сергей, а потом, глядя на него, но с некоторым смущением, улыбнулся и Лодыжкин.
Илюшка продолжал
молчать; он стоял спиной к окну и равнодушно смотрел в сторону, точно мать говорила стене. Это уже окончательно взбесило Рачителиху. Она выскочила за стойку и ударила Илюшку по щеке.
Мальчик весь побелел от бешенства и, глядя на мать своими большими темными глазами, обругал ее нехорошим мужицким словом.
Деревенские
мальчики, которых приглашали в усадьбу, дичились и не могли свободно развернуться. Кроме непривычной обстановки, их немало смущала также и слепота «панича». Они пугливо посматривали на него и, сбившись в кучу,
молчали или робко перешептывались друг с другом. Когда же детей оставляли одних в саду или в поле, они становились развязнее и затевали игры, но при этом оказывалось, что слепой как-то оставался в стороне и грустно прислушивался к веселой возне товарищей.
(Оба
мальчика задумываются и некоторое время стоят
молча.)
Она ласково положила мне обе руки на плечи — а я совсем потерялся. Прибытие этого
мальчика превращало меня самого в
мальчика. Я глядел
молча на кадета, который так же безмолвно уставился на меня. Зинаида расхохоталась и толкнула нас друг на друга.
И мамаша его любит; говорит: скромный человек. Добрая мамаша! Она его не понимает. Поль
молчит: он догадался, что мне его намеки неприятны, но он к нему ревнует. Злой
мальчик! И с какого права? Разве я когда-нибудь…
— Ты что? — закричал он на Филипка. Филипок ухватился за шапку и ничего не говорил. — Да ты кто? — Филипок
молчал. — Или ты немой? — Филипок так напугался, что говорить не мог. — Ну так иди домой, коли говорить не хочешь. — А Филипок и рад бы что сказать, да в горле у него от страха пересохло. Он посмотрел на учителя и заплакал. Тогда учителю жалко его стало. Он погладил его по голове и спросил у ребят, кто этот
мальчик.
Полозов двинулся вперед, Санин отправился с ним рядом. И думалось Санину — губы Полозова опять склеились, он сопел и переваливался
молча, — думалось Санину: каким образом удалось этому чурбану подцепить красивую и богатую жену? Сам он ни богат, ни знатен, ни умен; в пансионе слыл за вялого и тупого
мальчика, за соню и обжору — и прозвище носил «слюняя». Чудеса!
Но
мальчик все
молчал и только еще крепче сжал губы. Глаза его с выражением мрачного упорства встретились со взглядом отца, который встал с кресла и подошел к нему совсем близко.
Вздрагивая от страха,
мальчик выбрался из пеньки и встал в дверях амбара, весь опутанный седым волокном. Отец
молча отвёл его в сад, сел там на дёрновой скамье под яблоней, поставил сына между колен себе и невесело сказал...
Он замолчал, вздохнув, и опустил голову;
молчал и
мальчик, охваченный светлым чувством гордости: никогда ещё отец не говорил с ним так мягко и сердечно.
— Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие на бурку. Элдар сделал то же. И оба
молча вышли из сакли под навес. Черноглазый
мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.
Мальчик слушал эту воркотню и знал, что дело касается его отца. Он видел, что хотя Ефим ворчит, но на носилках у него дров больше, чем у других, и ходит он быстрее. Никто из матросов не откликался на воркотню Ефима, и даже тот, который работал в паре с ним,
молчал, иногда только протестуя против усердия, с каким Ефим накладывал дрова на носилки.
Целые дни Фома проводил на капитанском мостике рядом с отцом.
Молча, широко раскрытыми глазами смотрел он на бесконечную панораму берегов, и ему казалось, что он движется по широкой серебряной тропе в те чудесные царства, где живут чародеи и богатыри сказок. Порой он начинал расспрашивать отца о том, что видел. Игнат охотно и подробно отвечал ему, но
мальчику не нравились ответы: ничего интересного и понятного ему не было в них, и не слышал он того, что желал бы услышать. Однажды он со вздохом заявил отцу...
Наблюдая за поведением
мальчиков, — так не похожих друг на друга, — Фома был захвачен вопросом врасплох и —
молчал.
Фома видел, как отец взмахнул рукой, — раздался какой-то лязг, и матрос тяжело упал на дрова. Он тотчас же поднялся и вновь стал
молча работать… На белую кору березовых дров капала кровь из его разбитого лица, он вытирал ее рукавом рубахи, смотрел на рукав и, вздыхая,
молчал. А когда он шел с носилками мимо Фомы, на лице его, у переносья, дрожали две большие мутные слезы, и
мальчик видел их…
Костя, действительно,
молчал, но не потому, что домашний ад Салтыковых не производил на него впечатления, а потому, что «власть имущая особа», всегда наставлявшая его любить и уважать «тетю Доню», не внушала доверия
мальчику.
Мальчик стыдливо потупил голову и
молча поплелся к матери.
Еще позже забежало несколько резвившихся после ужина
мальчиков, и эти глянули и, забыв свои крики, как бы по сигналу,
молча ударились во всю мочь в сторону.
Киноваров
молча сунул ему серебряную монету в руку,
мальчик живо отвечал за него...
Вообще говорить с ним не стоило. Как-то бессонной, воющей ночью Артамонов почувствовал, что не в силах носить мёртвую тяжесть на душе, и, разбудив жену, сказал ей о случае с
мальчиком Никоновым. Наталья,
молча мигая сонными глазами, выслушала его и сказала, зевнув...
— Что ты говоришь? — удивлённо спросила Раиса. Несколько секунд они
молча смотрели друг на друга, сердце
мальчика билось торопливо, щёки покрылись румянцем смущения.
Другой раз он поднял у входа в лавку двадцать копеек и тоже отдал монету хозяину. Старик опустил очки на конец носа и, потирая двугривенный пальцами, несколько секунд
молча смотрел в лицо
мальчика.
Не будучи в состоянии ответить что-либо, она только
молча кивнула головой. Все больше и больше доверия с каждой минутой пробуждал к себе этот
мальчик с его открытым смелым лицом и умными честными глазами. И не колеблясь ни минуты, после недолгого молчания, Милица отвечала ему...
Пришли и
мальчики. Миша — пятнадцатилетний сильный парень, с мрачным, насупленным лицом —
молча сел и сейчас же принялся за яичницу. Петька двумя годами моложе его и на класс старше; это крепыш невысокого роста, с большой головой; он пришел с книгой, сел к столу и, подперев скулы кулаками, стал читать.
Трехвостов, вместо благодарного ответа,
молча поцеловал у Прасковьи Михайловны руку, на которую упала слеза, как она всегда падала — из больных глаз его. И опять влез он в своего медведя, и опять занял им пошевни во всю ширину их, и опять
мальчик в новом нагольном тулупчике бойко вскочил на сиденье, рядом с кучером.
И наконец замолчала совсем и
молча, с дикой покорностью совалась из угла в угол, перенося с места на место одну и ту же вещь, ставя ее, снова беря — бессильная и в начавшемся бреду оторваться от печки. Дети были на огороде, пускали змея, и, когда мальчишка Петька пришел домой за куском хлеба, мать его, молчаливая и дикая, засовывала в потухшую печь разные вещи: башмаки, ватную рваную кофту, Петькин картуз. Сперва
мальчик засмеялся, а потом увидел лицо матери и с криком побежал на улицу.
— Если он страдает, то почему же он
молчит? — спросила Ольга Ивановна. — За весь день ни звука. Он никогда не жалуется и не плачет. Я знаю, бог берет от нас этого бедного
мальчика, потому что мы не умели ценить его. Какое сокровище!
Мальчик дулся и
молчал, а кучерявая бабелина рассмеялась и, потянув его за фартук в кухню, бойко продолжала...
В кухне прочистилось; чад унесло; из кухаркиной комнаты, озираясь, вышел робко лавочный
мальчик; у него на голове опрокинута опорожненная корзина. Она закрывает ему все лицо, и в этом для него, по-видимому, есть удобство. Кухарка его провожает и удерживает еще на минуту у порога; она
молча грозит ему пальцем, потом сыплет ему горсть сухого господского компота, и, наконец, приподнимает у него над головою корзинку, берет руками за алые щеки и целует в губы. При этом оба целующиеся смеются.
Красота чувствовалась и в угрюмой тишине; Кирилов и его жена
молчали, не плакали, как будто, кроме тяжести потери, сознавали также и весь лиризм своего положения: как когда-то, в свое время, прошла их молодость, так теперь, вместе с этим
мальчиком, уходило навсегда в вечность и их право иметь детей!
Наташа
молчала, а
мальчик, смотря с недоверием на неловкую фигуру чиновника, затянул ноющим голосом...
Они долго и
молча всматривались в лицо спящего
мальчика.